Вход через социальные сети

  • 13.12.2015, 16:53
    0 up down
    Сообщение

    По сладкому  голоску горничной я понял,  что  хозяйке заплатить  нечем,
    Зато  какую  же  я  красавицу тут увидел!  В спешке она только  накинула  на
    обнаженные плечи кашемировую шаль и куталась в нее так искусно, что под этим
    покровом вырисовывалась  вся  ее  статная  фигура. На ней был лишь  пеньюар,
    отделанный  белоснежным рюшем,- значит, не меньше двух  тысяч франков в  год
    уходило  на  прачку,  мастерицу  по  стирке тонкого  белья.  Голова ее  была
    небрежно повязана, как у креолки,  пестрым шелковым платком, а  из-под  него
    выбивались крупные черные локоны. Раскрытая постель была смята, и беспорядок
    ее говорил  о  тревожном сне.  Художник  дорого  бы  дал, чтобы побыть  хоть
    несколько минут в спальне  моей  должницы в  это  утро. Складки занавесей  у
    кровати  дышали  сладострастной негой, сбитая  простыня на  голубом шелковом
    пуховике,  смятая подушка, резко белевшая  на этом лазурном фоне  кружевными
    своими  оборками,  казалось,  еще  сохраняли неясный отпечаток  дивных форм,
    дразнивший воображение. На медвежьей шкуре, разостланной у бронзовых  львов,
    поддерживающих  кровать  красного  дерева,   блестел  атлас  белых  туфелек,
    небрежно сброшенных усталой  женщиной по возвращении с бала. Со спинки стула
    свешивалось измятое  платье,  рукавами  касаясь  ковра.  Вокруг ножки кресла
    обвились прозрачные чулки, которые унесло бы дуновение ветерка. По диванчику
    протянулись   белые  шелковые  подвязки.  На  камине  переливались   блестки
    полураскрытого дорогого веера. Ящики комода остались не задвинутыми. По всей
    комнате раскиданы были  цветы,  бриллианты, перчатки, букет, пояс  и  прочие
    принадлежности бального наряда. Пахло какими-то тонкими духами. Во всем была
    красота, лишенная  гармонии, роскошь и беспорядок.  И уже нищета,  грозившая
    этой  женщине  или  ее возлюбленному,  притаившаяся за всей  этой  роскошью,
    поднимала голову и казала им свои острые зубы. Утомленное лицо графини  было
    под стать всей ее опочивальне, усеянной приметами минувшего празднества.
         Разбросанные повсюду  безделушки вызвали  во мне  чувство  жалости: еще
    вчера все они были ее убором и кто-то восторгался ими. И все они сливались в
    образ  любви,  отравленной угрызениями  совести,  в  образ рассеянной жизни,
    роскоши,  шумной  суеты  и  выдавали  танталовы усилия  поймать ускользающие
    наслаждения.  Красные  пятна,  проступившие на щеках  этой молодой  женщины,
    свидетельствовали лишь  о нежности ее кожи,  но лицо ее  как будто припухло,
    темные тени под  глазами, казалось,  обозначились  резче  обычного. И все же
    природная энергия била в ней  ключом, а все эти признаки безрассудной  жизни
    не  портили  ее  красоты.  Глаза  ее  сверкали,  она была  великолепна:  она
    напоминала  одну  из  прекрасных  Иродиад кисти Леонардо  да Винчи  (я  ведь
    когда-то перепродавал картины старых мастеров), от нее веяло жизнью и силой.
    Ничего не  было  хилого, жалкого ни в линиях ее  стана, ни в ее чертах: она,
    несомненно, должна  была  внушать любовь,  но  сама,  казалось, была сильнее
    любви. Словом, эта женщина понравилась мне. Давно мое  сердце так не билось.
    А значит, я уже получил плату.  Я сам отдал  бы тысячу  франков за то, чтобы
    вновь изведать ощущения, напоминающие мне дни молодости.
         "Сударь,  - сказала она,  предложив  мне  сесть, - не  будете ли вы так
    любезны немного отсрочить платеж?"
         "До полудня следующего дня,  графиня, - сказал  я,  складывая  вексель,
    который предъявил  ей.- До этого срока я  не  имею права  опротестовать  ваш
    вексель".
         А  мысленно  я  говорил ей: "Плати за всю  эту  роскошь, плати  за свой
    титул,  плати за свое счастье,  за все исключительные преимущества, которыми
    ты  пользуешься.  Для охраны своего добра богачи изобрели  трибуналы, судей,
    гильотину, к  которой, как  мотыльки на  гибельный огонь, сами устремляются,
    глупцы. Но для вас, для людей, которые спят  на  шелку и шелком  укрываются,
    существует  кое-что   иное:  укоры  совести,  скрежет  зубовный,  скрываемый
    улыбкой, химеры с львиной пастью, вонзающие свои клыки вам в сердце".
         "Опротестовать вексель? Неужели вы решитесь?  - воскликнула она, вперив
    в меня взгляд.-Неужели вы так мало уважаете меня?"
         "Если бы сам король был мне должен, графиня,  и не уплатил бы в срок, я
    бы подал на него в суд еще скорее, чем на всякого другого должника".
         В эту минуту кто-то тихо постучал в дверь.
         "Меня нет дома!" - властно крикнула графиня.
         "Анастази, это я, Мне нужно поговорить с вами".
         "Попозже,  дорогой",-ответила она  уже менее резким  тоном,  но  все же
    отнюдь не ласково.
         "Что за шутки! Ведь вы с кем-то разговариваете", - отозвался голос, и в
    комнату вошел мужчина, - несомненно, сам граф.
         Графиня на меня взглянула, я понял  ее,  -  она стала моей  рабой. Было
    время, юноша,  когда я по  глупости  иной раз  не опротестовывал векселей. В
    1763 году  в Пондишери я пощадил одну  женщину,  и что же! Здорово она  меня
    общипала! Поделом мне, - зачем я ей доверился?
         "Что вам угодно, сударь?."  - спросил меня граф. И тут я вдруг заметил,
    что его  жена вся  дрожит мелкой дрожью и  белая атласная  шея  пошла у  нее
    пупырышками
         - как говорится, покрылась  гусиной кожей. А  я  смеялся в душе, но  ни
    один мускул на лице у меня не шевельнулся.
         "Это один из моих поставщиков", - сказала графиня.
         Граф повернулся ко мне спиной, а я вытащил  из кармана угол  сложенного
    векселя. Увидев этот беспощадный  жест,  молодая  женщина  подошла ко  мне и
    подала мне бриллиант.
         "Возьмите, - сказала она. - И скорее уходите".
         В  обмен на бриллиант я отдал  вексель и, поклонившись,  вышел. На  мой
    взгляд,  бриллиант стоил верных  тысячу двести  франков. На графском дворе я
    увидел  толпу  всякой челяди -  лакеи чистили щетками  свои ливрейные фраки,
    наводили  глянец  на сапоги, конюхи мыли роскошные экипажи. Вот что гонит ко
    мне  знатных  господ.  Вот  что  заставляет  их  пристойным  образом  красть
    миллионы,  продавать свою  родину! Чтобы не  запачкать лакированных сапожек,
    расхаживая пешком, важный барин и всякий, кто силится подражать ему,  готовы
    с  головой окунуться  в  грязь. Как раз тут ворота распахнулись, и  въехал в
    кабриолете тот самый молодой щеголь, который учел у меня вексель графини.
         "Сударь, - сказал я, когда он выскочил из кабриолета,
         - вот двести франков, передайте их, пожалуйста,  графине  и скажите ей,
    что заклад, который она  мне дала, я немного придержу и недельку он будет  в
    моем распоряжении".
         Щеголь взял  двести  франков,  и  по  губам его скользнула  насмешливая
    улыбка,  говорившая: "Ага, заплатила! Ну  что ж, отлично!" И я прочел на его
    лице всю  будущность графини. Этот белокурый красавчик, холодный,  бездушный
    игрок, разорится сам, разорит  ее, разорит ее мужа, разорит детей,  промотав
    их наследство, да и в
         других салонах  учинит  разгром  почище, чем  артиллерийская  батарея в
    неприятельских войсках.
         Затем я отправился на улицу Монмартр к мадемуазель Фанни Я поднялся  по
    узкой  крутой  лестнице на  шестой этаж. Меня впустили в  квартирку  из двух
    комнат, где все сверкало чистотой, блестело, как новенький дукат; ни пылинки
    не было на мебели в  первой комнате, где меня  приняла  хозяйка, мадемуазель
    Фанни, молоденькая девушка, одетая просто, но с изяществом  парижанки; у нее
    была  грациозная  головка, свежее  личико  и  приветливый  вид;  каштановые,
    красиво зачесанные волосы, спускаясь двумя гладкими полукружиями, прикрывали
    виски,  и это  сообщало какое-то тонкое выражение ее голубым глазам, чистым,
    как кристалл. Солнце, пробиваясь сквозь занавесочки на окнах, озаряло мягким
    светом весь ее скромный облик. Вокруг нее стопками  лежали раскроенные куски
    полотна,  и я  понял, чем она  зарабатывала  на  жизнь:  она,  конечно, была
    белошвейкой. Эта девушка казалась феей одиночества.
         Я протянул ей вексель и сказал, что приходил утром, но не застал ее.
         "А ведь деньги были у привратницы", - сказала она.
         Я притворился, что не расслышал.
         "Вы, как видно, рано выходите из дому".
         "Вообще я очень редко куда выхожу, но, знаете, когда всю ночь просидишь
    за работой, хочется пойти искупаться".
         Я посмотрел повнимательней  и с  первого  взгляда  разгадал ее.  Передо
    мной,  несомненно,  была  девушка,  которую нужда  заставляла  трудиться, не
    разгибая спины, - вероятно, дочь  какого-нибудь честного фермера: на лице ее
    еще виднелись мелкие  веснушки, свойственные  крестьянским девушкам.  От нее
    веяло  чем-то хорошим, по-настоящему добродетельным, Я  как будто вступил  в
    атмосферу искренности, чистоты душевной, и мне
         даже как-то стало легче дышать. Бедная простушка! Она во что-то верила:
    над изголовьем  ее немудреной деревянной кровати висело распятие, украшенное
    двумя веточками букса. Я почти умилился.  Я  готов  был предложить  ей денег
    взаймы  всего   лишь  из  двенадцати  процентов,  чтобы  помочь  ей   купить
    какое-нибудь прибыльное дело. "Ну нет! - образумил я себя. - У нее, пожалуй,
    есть  молодой  двоюродный братец, который заставит ее подписывать векселя  и
    обчистит бедняжку".  С  тем я  и ушел, предостерегая  себя  от  великодушных
    порывов:   ведь  мне   частенько  приходилось  наблюдать,  что  если  самому
    благодетелю и не вредит благодеяние, то для того, кому оно оказано, подобная
    милость бывает гибельной. Когда вы вошли  сегодня в  мою  комнату, я как раз
    думал о Фанни Мальво - вот  из кого вышла  бы хорошая жена,  мать семейства.
    Сравнить  только чистую одинокую  жизнь  девушки с  жизнью богатой  графини,
    которая уже  принялась подписывать  векселя  и  скоро скатится на самое  дно
    всяческих пороков!
         Задумавшись, он молчал с минуту, я же в это время разглядывал его.
         -  А ну-ка скажите,  -  вдруг  промолвил  он,  -  разве  плохие  у меня
    развлечения?  Разве  не  любопытно  заглянуть  в  самые  сокровенные  изгибы
    человеческого сердца? Разве не любопытно проникнуть в чужую жизнь  и увидеть
    ее  без  прикрас,  во  всей  неприкрытой  наготе?  Каких  только  картин  не
    насмотришься!  Тут  и мерзкие язвы и неутешное горе,  тут любовные  страсти,
    нищета, которую подстерегают воды Сены, наслаждение юноши - роковые ступени,
    ведущие  к  эшафоту,  смех  отчаяния  и  пышные  празднества. Сегодня видишь
    трагедию:  какой-нибудь честный труженик,  отец семейства, покончил с собою,
    оттого  что не мог прокормить своих детей. Завтра  смотришь комедию: молодой
    бездельник пытается разыграть  перед  тобою современный вариант классической
    сцены  обольщения  Диманша  его  должником! Вы,  конечно, читали о  хваленом
    красноречии новоявленных  добрых  пастырей прошлого века?  Я иной раз тратил
    время,  ходил их послушать. Им удавалось кое в чем повлиять на  мои взгляды,
    но повлиять на  мое поведение - никогда! - как выразился  кто-то. Так знайте
    же, все эти  ваши прославленные  проповедники, всякие там  Мирабо,  Верньо и
    прочие, - просто-напросто жалкие  заики по сравнению  с  моими повседневными
    ораторами. Какая-нибудь влюбленная молодая девица,  старик купец, стоящий на
    пороге разорения, мать, пытающаяся скрыть проступок сына, художник без куска
    хлеба, вельможа, который впал в немилость и, того и гляди, из-за  безденежья
    потеряет плоды своих долгих  усилий, - все эти  люди иной  раз изумляют меня
    силой  своего слова. Великолепные актеры! И дают они представление  для меня
    одного!  Но обмануть меня им  никогда не удается. У меня взор, как у господа
    бога: я читаю в сердцах. От меня ничто не укроется. А разве могут отказать в
    чем-либо тому, у кого в  руках мешок  с золотом? Я  достаточно  богат, чтобы
    покупать совесть  человеческую,  управлять всесильными  министрами через  их
    фаворитов, начиная с канцелярских служителей и кончая любовницами. Это ли не
    власть?  Я могу, если пожелаю,  обладать  красивейшими  женщинами и покупать
    нежнейшие ласки. Это ли не  наслаждение?  А  разве  власть и  наслаждение не
    представляют собою сущности вашего нового общественного строя? Таких, как я,
    в  Париже человек  десять;  мы властители  ваших  судеб - тихонькие,  никому
    неведомые.  Что такое  жизнь, как  не  машина,  которую приводят в  движение
    деньги?  Помните, что  средства  к  действию  сливаются с его  результатами:
    никогда  не  удастся разграничить душу  и  плотские чувства, дух и  материю.
    Золото-вот духовная сущность  всего  нынешнего  общества. Я и мои  собратья,
    связанные со мною общими интересами, в определенные дни недели встречаемся в
    кафе  "Фемида" возле Нового  моста. Там мы  беседуем,  открываем  друг другу
    финансовые тайны. Ни одно  самое большое состояние не введет нас в обман, мы
    владеем секретами  всех  видных семейств.  У  нас есть  своего рода  "черная
    книга",  куда  мы заносим сведения  о  государственном кредите,  о банках, о
    торговле. В  качестве  духовников биржи мы образуем,  так сказать,  трибунал
    священной  инквизиции,  анализируем  самые   на  вид   безобидные   поступки
    состоятельных людей и  всегда  угадываем  верно.  Один из  нас  надзирает за
    судейской средой, другой-за  финансовой, третий -за  высшим  чиновничеством,
    четвертый  -  за  коммерсантами.  А  под  моим  надзором  находится  золотая
    молодежь,  актеры и художники, светские люди,  игроки - самая занятная часть
    парижского общества.  И  каждый  нам рассказывает  о  тайнах  своих соседей.
    Обманутые  страсти,  уязвленное тщеславие болтливы.  Пороки,  разочарование,
    месть -лучшие  агенты полиции. Как и  я, мои собратья всем насладились, всем
    пресытились  и любят  теперь только  власть и деньги ради  самого  обладания
    властью  и  деньгами.  -  Вот  здесь, -  сказал  он,  поведя рукой, - в этой
    холодной комнате с голыми  стенами, самый пылкий любовник, который во всяком
    другом месте  вскипит из-за малейшего намека, вызовет на дуэль из-за острого
    словечка, молит меня,  как бога, смиренно прижимая  руки к  груди.  Проливая
    слезы  бешеной  ненависти  или скорби,  молит меня и самый спесивый купец, и
    самая надменная красавица, и самый гордый военный. Сюда приходит с мольбою и
    знаменитый художник и писатель, чье имя будет жить в  памяти потомков. А вот
    здесь,-добавил он, прижимая палец ко  лбу, -  здесь  у меня весы, на которых
    взвешиваются наследства и  корыстные  интересы  всего  Парижа.  Ну  как  вам
    кажется теперь, - сказал он, повернувшись ко мне
         бледным  своим лицом, будто вылитым из  серебра, - не таятся ли  жгучие
    наслаждения  за этой холодной, застывшей  маской, так часто  удивлявшей  вас
    своей неподвижностью?
         Я  вернулся к  себе  в комнату  совершенно  ошеломленным. Этот высохший
    старикашка  вдруг  вырос  в   моих  глазах,   стал  фантастической  фигурой,
    олицетворением власти золота. Жизнь и люди внушали мне в эту минуту ужас.
         "Да неужели все сводится к деньгам?" - думал я,
         Помнится,  я  долго  не мог заснуть.  Мне  все  мерещились вокруг груды
    золота. Да и  красавица графиня очень  занимала меня. Должен  признаться,  к
    стыду  моему,  что она совсем затмила  образ  Фанни  Мальво,  простодушного,
    чистого создания, обреченного  на труд  и безвестность. Но утром, в туманных
    грезах пробуждения, милый девический образ  сразу возник передо мной во всей
    прелести, и я уже думал только о Фанни...
         -  Не  хотите  ли  выпить  стакан  воды  с сахаром? - спросила  госпожа
    Гранлье, прервав Дервиля.
         - С удовольствием, - ответил он.
         - Знаете, я  не вижу, какое отношение  к нам  имеет вся эта  история, -
    заметила госпожа Гранлье, позвонив в колокольчик.
         -  Гром  и  молния!  -  воскликнул  Дервиль,  употребив   любимое  свое
    выражение.-Я сейчас  сразу прогоню сон  от глаз мадемуазель Камиллы -  пусть
    она знает, что ее счастье совсем еще недавно зависело от папаши  Гобсека. Но
    так как старик на днях умер, дожив до восьмидесяти девяти  лет,  господин де
    Ресто  скоро  вступит во владение превосходным состоянием.  Как и почему-это
    надо объяснить. А что касается Фанни Мальво, то вы ее хорошо знаете. Это моя
    жена.
         -Друг мой, - заметила виконтесса де  Гранлье, - вы, со свойственной вам
    откровенностью, пожалуй, признаетесь в этом при двадцати свидетелях!
         - Да я готов крикнуть это всему миру! - заявил стряпчий.
         -  Вот  вода с сахаром, пейте, милый мой Дервиль. Никогда вы  ничего не
    достигнете, зато будете счастливейшим и лучшим из людей.
         -  Я немножко потерял нить, - сказал вдруг брат виконтессы, пробуждаясь
    от сладкой дремоты.-Так  вы, значит, были у какой-то графини на  Гельдерской
    улице. Что вы там делали?
         - Через  несколько дней после моего разговора со стариком голландцем, -
    продолжал свой рассказ  Дервиль,  - я защитил  диссертацию,  получил степень
    лиценциата прав, затем  был зачислен  в коллегию стряпчих.  Доверие  ко  мне
    старого скряги Гобсека очень возросло.  Он даже обращался ко мне за советами
    по разным своим рискованным аферам, в которые смело  пускался, собрав точные
    сведения, хотя даже самый искушенный делец счел бы их  опасными. К удивлению
    моему, этот человек, на которого никто ни в чем не  мог повлиять, выслушивал
    мои советы с какой-то почтительностью. Правда, они всегда шли ему на пользу.
    Но вот, проработав три  года в  конторе стряпчего, я  получил  там должность
    старшего  клерка и переехал с улицы де-Грэ, так как  мой патрон,  помимо ста
    пятидесяти франков жалованья в месяц, давал мне  теперь еще стол и квартиру.
    Какой  это был счастливый день для меня! Когда я  зашел к старому ростовщику
    проститься, он не сказал мне ни одного дружеского слова, не выразил никакого
    сожаления, не пригласил  бывать у него, а только бросил на меня взгляд, свой
    удивительный, необыкновенный взгляд, по которому можно было подумать, что он
    обладает даром ясновидения. Однако  неделю спустя старик сам  навестил меня,
    принес  запутанное  дело  об  отчуждении  земельного  участка и  с  тех  пор
    по-прежнему  стал  пользоваться  моими  безвозмездными   советами  с   такою
    непринужденностью, как будто платил за них. В конце второго, 1818-1819 года,
    зимою,  мой  патрон,  большой  кутила и расточитель, оказался  в  стесненных
    обстоятельствах, вынуждавших его продать контору. Хотя в те  времена цены на
    патент стряпчего  не  достигали  таких  баснословных  сумм,  как теперь,  он
    запросил  за свое  заведение немало  - сто  пятьдесят тысяч  франков. Если б
    деятельному, знающему  и толковому стряпчему доверили такую сумму на покупку
    этой конторы, он мог бы  прилично жить на доходы от нее, уплачивать проценты
    и за десять лет расквитаться с долгом. Но у меня гроша за душой не было, так
    как  отец у  меня  мелкий провинциальный буржуа. Я седьмой по счету в  нашей
    семье,  а  из  всех  капиталистов  в  мире  я  был близко  знаком  только  с
    Гобсеком...  Но,  представьте, честолюбивое желание и  какой-то  слабый  луч
    надежды внушили мне дерзкую мысль обратиться к нему. И вот однажды вечером я
    медленным шагом  направился на улицу де-Грэ.  Сердце  у меня  сильно билось,
    когда  я  постучался  в  двери  хорошо  мне  знакомого  угрюмого  дома.  Мне
    вспомнилось все,  что я слышал от  старого  скряги в ту пору,  когда я и  не
    подозревал, какая мучительная тревога терзает людей, переступающих порог его
    жилища. А  вот теперь я иду проторенной ими дорожкой и буду  так же просить,
    как  они.  "Ну  нет, - решил  я, - честный  человек  должен  всегда и  везде
    сохранять свое  достоинство.  Унижаться из-за  денег  не стоит. Покажу  себя
    таким же практичным, как он".
         Когда  я  съехал  с  квартиры,  папаша Гобсек  снял мою комнату,  чтобы
    избавиться от соседей, и велел в своей двери  прорезать решетчатое окошечко;
    меня он впустил только после того, как разглядел в это окошечко мое лицо.
         - Что ж, - сказал он пискливым голоском, - ваш патрон продает контору?
         - Откуда вы знаете? Он никому не говорил об этом, кроме меня.
         Губы старика раздвинулись,  и в  углах  рта собрались  складки, как  на
    оконных занавесках, но его немую усмешку сопровождал холодный взгляд.
         -Только этому я и обязан честью видеть вас  у себя, -- добавил он сухим
    тоном и умолк. Я сидел как потерянный.
         - Выслушайте меня,  папаша Гобсек, - заговорил  я наконец,